Цветы для души

bulki i zvety

Добрый день, дорогие читатели блога «Горячие кружева!». Уж очень много событий произошло у нас в семье за последнее время! Поэтому я не могла много быть в интернете. Знаете, что я поняла для себя? Очень важно ценить тех, кто тебя окружает, заботиться о них. Мы должны знать, что нужны друг другу и ценить эти отношения. И всем Вам, дорогие, желаю здоровья!

А вот в дополнение ко всему я хочу познакомить вас с рассказом Юнны Мориц из ее рассказов о чудесном. Называется этот рассказ «Цветы моей матери». Просматривая тему цветов из ткани в интернете, я совершенно случайно наткнулась на сайт http://www.morits.owl.ru/bio.htm и там прочитала этот рассказ. Не скопировать себе на блог я просто не смогла. И причем, могу сказать, что это первая статья, где я пишу не сама, а даю слово известной писательнице и поэтессе – Юнне Мориц. Думаю, что каждый помнит песни: «Ежик резиновый с дырочкой в правом боку», «Большой секрет для маленькой компании»…. Это ее стихи. Вы посмотрите внимательно ее сайт.  А вот почему я поместила сюда этот рассказ, вы сами узнаете, прочитав его. Желаю приятного чтения. Вам, непременно, понравится. Я уверена.

мода сороковых3

мода сороковых3  

 

мода сороковых2

мода сороковых2

 

мода сороковых

мода сороковых

 

мода сороковых4

мода сороковых4

 

 

«Цветы моей матери»

«Инструмент назывался булька. Булек было четыре, с шариками разных размеров, в зависимости от лепестков грядущего цветка.

Из чего и как получалась булька? Отливали металлический стержень с шариком на конце и ввинчивали это орудие в круглую деревяшку – за нее и только за нее можно было хвататься руками. Собственно булькой был тяжеленький шарик на металлическом стержне, его забуливали в печной огонь, в горящие угли, в пылающие дрова, секунд через тридцать-сорок выдергивали из пламени, а потом, нажимая на деревянную ручку, вдавливали раскаленную бульку в плоские лепестки цветка, в цветочную выкройку из мелкого лоскута. Лепестки становились от бульки выпукло-впуклыми, их чашечки шелестели.

Цыганской иглой делалась дырка, в дырку вдевали стебель, получались малюсенькие цветочки. Шелковой белой ниткой их вязали в букетики, крепили к ромбическим картонкам, сдавали в артель художественных изделий. Изделия эти в одна тысяча девятьсот сорок третьем году были писком западной моды, воюющая отчизна сбывала их за рубеж, где носили эти цветочки на платьях, пальто и шляпках.

Три раза в месяц мы с матерью получали в артели отрывки-абзацы-фрагменты-лоскутья застиранных госпитальных простыней и наволочек, моток тонкой проволоки цвета червонного золота, банку вонючего клея, две-три краски, огрызки картона, раз в месяц – широкую жесткую кисть, десять шпулек белых шелковых ниток. Из этого получалось сто двадцать пять цветочков. Их кроила, красила и доводила до ослепительного изящества моя прозрачная от голода мать. Я же при ней работала только булькой, наловчась выдергивать инструмент из раскаленных углей, было мне шесть лет.

Потом сразу кончились война и эти цветочки. Мы сели в деревянный вагон и поехали домой. Месяц ехали, полмесяца стояли – всюду реки беженцев, все домой текут. Покуда стояли, костры жгли, мы с матерью достали бульки из мешка, цветочков понаделали, выменяли на мятый медный чайник, на целые сандалики, отцу – на махорку, всем – на три кило пшена. Жены снабженцев брали по пять букетиков, мода из Европы докатилась.

А дом-то наш тю-тю!.. Другие в нем живут по ордерам, такое вышло историческое свинство. Опять же Высший Разум бессердечен, в том смысле, что не имеет человеческого сердца, и в этом плане он бездушен, ни добр, ни зол, ни порчи тут, ни сглаза, ни проклятья родового, а просто одна действительность другую отменила – и все. За что? Да ни за что. Погода вот такая.

Бульки завернули в байку и забыли. Мода на те цветочки отвалила, все поэты их разоблачили: мол, мы – естественные, а вы – искусственные, мы – Божья искра, а вы – дешевка, пошлая поделка, мы – благоухаем, а вы – барахло. Яснее ясного. Против лома нет приема даже в штате Оклахома – такие вот свежие мысли.

Шесть лет мне было, а стало шестьдесят, а матери моей – девяносто семь, и она уж меня совсем не узнавала. Держала где-то в памяти сердечной, в поле внутреннего зрения, а внешним зреньем узнавала только старшую дочь, мою сестру. И вдруг говорит:

– В обувной коробке. Восемь букетиков. Бульки помнишь? Коробка во-о-он там…

– Бред! – я подумала шепотом. – Сущий бред! В последнее время она разговаривает с давно умершими – с матерью своей, с отцом, с бабушкой, с дедушкой, с братьями, сестрами, живет в своей далекой молодости, бурно до отчаянья переживает какие-то события, забытые давным-давно и вдруг теперь отмытые, как стекла, в ее отстранённой памяти. Сейчас вот ей мерещатся восемь букетиков, бульки…

Уронив голову на плечо, сухонькую свою головку на сухонькое плечико, мать всхлипывала в дреме. На всякий случай заглянула я туда, где привиделась коробка ей с цветочками.

Была там коробка, была!.. Перетянутая вишневой узенькой лентой. А там внутри, на вате одна тысяча девятьсот сорок третьего года, лежали малюсенькие, хрупкие цветочки подснежника, ландыша, яблони, садов и лугов, лесов и оврагов. Восемь букетиков, сверкающих свежестью, трепетных, нежных, шевелящихся от воздуха, света и человеческого дыхания.

– Можешь их увезти, если хочешь… Если они там еще не увяли. Это тебе от меня наследство. Такая маленькая чепуха на память.

И она постаралась мне улыбнуться, кулачком утирая постоянно текущие слезы. Истекало время ее жизни, текли наяву мучительные видения: какой-то младенец, казалось ей, серебрился на краю постели – она боялась, что он разобьется; какие-то войска входили через балкон и мимо нее проносили своих раненых; младшая дочь плохо переходила дорогу с трамвайными рельсами…

Родилась моя мать в Рождество, душа ее возвратилась к Творцу на Спас. Имя ее в переводе на русский означало Нежная. Она была столь красива, что все на нее оглядывались. И две ее девочки, мы с сестрой, росли в особенном свете сладостной славы, с детства слыша вослед:

– Это – девочки той красавицы… Всякий день моей всякой жизни овеян благородным происхождением от изумительно красивой матери.

А сегодня ее цветочкам – пятьдесят пять лет. Кто носил эту прелесть в одна тысяча девятьсот сорок третьем году? И за каким рубежом?.. Мода на эти цветочки плыла над широкой кровью, делали эти венчики из госпитальной рвани, много пели при том, песня – она обезболивает. А как начнешь засыпать на ходу от голода и печного жара да хватать раскаленную бульку за железо, за шарик голой ладонью, – так будешь петь нескончаемо, неизлечимо.»

 

Вы можете пропустить чтение записи и оставить комментарий. Размещение ссылок запрещено.

8 комментариев к записи “Цветы для души”

  1. Оля, это так трогательно, так … слов нет, спасибо тебе, что нашла и разместила у себя этот рассказ.

  2. Очень нравятся стихи Мориц, сейчас читала на сайте стихи и про Россию, и про Украину-видно, что ей тоже не все равно!Рассказ меня тоже тронул до слез..

  3. пока читала, подкатили слезы… помню цветочки со свадебного венка моей мамы, после ухода от него венок был спрятан далеко, но я маленькой его нашла — мне очень нравились белые наивные цветочки…

  4. Людмила:

    Спасибо большое за веточку сирени, очень выручи и она меня выручила.

  5. Очень рада, что смогла помочь Вам, Людмила!

  6. Светлана Карижская:

    трогательно…до слез…спасибо Оленька

  7. Прекрасный рассказ о жизни, без прикрас.
    Одно огорчило, что Юнна Мориц, рожденная и учившаяся в Киеве, так и не поняла, кто ей врёт. Жаль!

Оставить комментарий